Тексти

Неевклидова любовь, 2015

Сопротивляйся

Они только говорят, что сидят на краю
И качают в такт небу ногами,
Они вообщем то готовы за место в раю
Помахаться топорами
Их лестница в небо взята в аренду
В соседнем модном бутике.
Их счастье в обертках,
А горе в изящно оформленных тоненьких стиках

Припев:
Сопротивляйся!
Когда говорят, что не будет иначе
Сопротивляйся!
Твой голос распродан,
А выбор профачен
Сопротивляйся!
Дело не в цвете флажков
На дверях и машинах.
Сопротивляйся!
Тысяча следствий, и только одна лишь причина

Кто нас может убедить
В том что наша любовь
Должна быть на что то похожа.
Кто расскажет нам, как чувствовать этот мир
Нашей собственной кожей.
Кто напишет обо всем
Без рецензий, купюр
В «Cosmopolitan»-ах, «Harper’s bazar»-ах,
Кто отыщет без проблем
Нашу маленькую жизнь
Среди полок, Benneton –ок и Zara.

Припев – 2 раза.

Геополитика

Это геополитика, мама,
По земле в нефтегазовых ранах,.
По стране в одурманенных людях
Ходят армии серых судей.

Судьи судят именем Бога,
Говорят, что знают дорогу.
Говорят, что расскажут законы
По- которым целуют иконы.

Судьи четко считают сопки,
Горы Крыма, снега Чукотки.
Судьи смотрят на наши семьи,
Просто как на ростки и семя.

Мы поем: «Нет — войне, да- дружбе».
Так давно голос сип, простужен,
Но беда, не беруши в уши,
В том, что мертвы и глухи души.

Припев:
Это Геополитика, мама,
От Ирана и до Беслана,
От Абхазии и до Крыма,
Вразуми, Боже их
Помоги нам!

Я хочу петь о новых рассветах,
О проспектах, зовущих в лето.
И словами вязать на спицах,
Не кольчугу, а песню птицам.

Не оплакивать сотни мертвых,
На раздерганных и стертых.
Струнах шестиразрядной гитары,
Проживать чье то горе даром.

Привет.
Это геополитика, мама,
За углом будет в танке Обама,
Но от ядерной боеголовки,
Не спасут никакие уловки.

Бескрайняя ваша Россия,
безвольное наше бессилье.
Москва, Волгоград и Питер
Берегите себя, берегите.
В Иваново и в Рязани,
В Калуге, в Перми в Казани.
Есть люди, которым плохо.
Аллоха, судьи, аллоха

Миллиметры, сантиметры

Миллиметры, сантиметры, километры и века.
Будь послушным, будь серьезным.
Да хоть корчи дурака.
Ближе к сердцу, ближе к раю,
Ближе там к чему небудь
Изменяя список правил.
Извинится и забудь.
Вы простите я недолго
Я тут так за спичками.
Вы живите, изменяйте
Обростя привычками
Говорите, говорите,
Чтоб ни в коем случае.
Между букв не услышать
Тишину гремучую

Припев:
И таи он там
Где не словам места нет
Там только свет.

Идиоты, патриоты,
Старики, врачи-рвачи
Мусорята, депутаты, януковичи
Все чтобы туда добраться
Станут тонкой линией.
Между выдохом и вдохом
Чистым небо синего.

Припев – 2 раза

И поэтому я знаю,
Не случится ничего
Масло, Аннушка, трамвай.
Взрывы в городском метро.
И улиточка родная
Тянет фудзей под себя.
Пока все мы тут играем
В оправданье бытия.

Припев – 3 раза.

Звездочёт

Просто хорошие люди с немного уставшими лицами

Когда-нибудь всех нас рассудят – на скользких спицах петлицами.

Просто нас всех расскажут кому-нибудь в сон на пятницу,

в жизнь неожиданно важную, чтобы смог кто-то исправиться.

 

Я… Я звезды считаю не быстро.

Жизнь летит под ногами как выстрел.

Любовь приходила ко мне белкой.

Не знал, не открыл для нее дверку.

 

Просто чужие звуки складываются в значения.

Руки находят руки иногда без предназначения.

Просто бывает холодно, и не помогает печка.

Не проворонить бы с молоду, Боже, родного сердечка.

 

Мне часто приходится слушать.

Жить так, чтоб хотелось слушать

Петь так, что б хотелось слушать.

Дай же, Боже, мне к голосу уши.

 

Просто не стоит сдаваться — чем проще всегда сложнее.

Я не умел смеяться, и целоваться нежнее.

Мне так же тебя не хватает, как будто бы мы не знакомы.

Просто, моя родная, всю жизнь я все ехал к дому.

Радуга

Жизнь бежит все быстрее и быстрее, я махнул на нее рукой –
Пишу песни на светофорах, пытаюсь не забыть о том, кто я такой.
Как будто бы вышел из ниоткуда вчера и завтра уйду в никуда,
вода в сообщающихся сосудах, даст Бог, чистая будет вода..

В 20 лет в смешном пиджаке не по размеру сшитом где-то на Юго-Востоке Азии,
в 30 в джинсах, в в футболках с принтами со всякой смешной котовасией…
Стучу в такт годам ногой и чем дальше, тем больше значит для меня музыка,
как говорила моя бабушка, «двічі пов’язані на все життя залишаться вузлики»

Все меньше и меньше приставок у рока, да и вообще, по жизни все меньше приставок,
труднее выпросить у судьбы уроков, зато акценты и точки гораздо легче ставить.
Смотришь усталым вторником на октябрь, и понимаешь, что нужно напрячься и радовать,
по-щепотке, как можешь, на секунду представляя этот мир переполненный радугой…

Синий, как небо, — дай мне глоток воды…
Красный, как кровь, — варенье на футболке…
Оранжевый – солнцем в морщинках его следы…
Зеленый – повсюду, разбившийся на осколки…
Желтый, песочный, я море ловлю руками…
Фиолетовый цветом надежды над головами…
Голубой цветом мыслей, которые так некстати…
Моя радуга спит со мною в кровати…

Сегодняшним утром со мной случится обязательно что-то очень хорошее…
В гости без звонка, смски, сообщения в скайпе припрется старый друзяка непрошенный,
найдется та самая любимая книжка, потерянная давным-давно — еще до айпада,
хамло в супермаркете успокоится без ссор и угроз, просто от просьбы «не надо».

Я знаю, что если не стучать нарочито требовательно по тарелке пустой ложкой,
а быть с собою внутри «на ты», уметь улыбаться и к небу сложить ладошки,
многое с нами случится не так, как мы этого ожидали, произойдет по-другому,
жить вдруг станет теплее, дружить легче, короче станет дорога к дому,

каждому ветру, по своему предлагающему в твоей жизни участие,
найдется улыбка зажмуренных глаз, крепкий парус, будущее и настоящее.
Так моя геометрия перешла однажды от веры к любви, минуя переходы и падуги,
и я стараюсь шагать по миру кратно семи, в такт цветам своей радуги.

Синий, как небо, — дай мне глоток воды…
Красный, как кровь, — варенье на футболке…
Оранжевый – солнцем в морщинках его следы…
Зеленый – повсюду, разбившийся на осколки…
Желтый, песочный, я море ловлю руками…
Фиолетовый цветом надежды над головами…
Голубой цветом мыслей, которые так некстати…
Моя радуга спит со мною в кровати,
моя радуга ждет, кто сможет ее собрать и
моя радуга знает о том кто ее создатель.

Big Big Boy, 2012

Пустота

Забытые мысли в моей голове
и нету на полках места
Вот вишня в окно, футбол во дворе,
вот я вот моя невеста.
Вот все не всерьёз, вот сказки конец,
Оп-па! – не орел и не решка.
Вот все как-то так, вот жизни в обрез,
Вот, стало быть, как ходит пешка.

Пустота – и звенит тишина смыслом.
Пустота – извинит нас она быстро.
Пустота – я готов начинать снова.
Пустота – кому как ну а мне основа.

В раскрытом шкафу развешены вряд
такие родные роли.
Послушай же, что они там говорят,
о чем там друг с другом спорят
У улиц есть даль, у комнаты дверь,
на чистом листке надежда.
Один раз отрежь и семь раз отмерь –
тебя ли ждет эта одежда.

Пустота – и звенит тишина смыслом.
Пустота – извинит нас она быстро.
Пустота – я готов начинать снова.
Пустота – кому как ну а мне основа.

Октябрьский связной найди мою боль,
я так полюбил осень.
Найдешь – ты ей не говори ничего
пока та сама не спросит.
Какой он ходил, любил и мечтал
под этим чудным небом.
Тогда скажи лишь, как я ей завещал –
я просто с Тобою не был.

Пустота – и звенит тишина смыслом.
Пустота – извинит нас она быстро.
Пустота – я готов начинать снова.
Пустота – кому как ну а мне основа.

Сказок больше нет

У маленькой Герды проблемы с ногами,
уже и не сможет пойти далеко.
Да и Кай с теплым пледом лежит на диване
и греет в руках молоко.

Заполнен подвальчик с уютным камином,
где сам Чебурашка готовит глинтвейн.
Салон красоты открыла Мальвина,
а Крысолов купил вид на Рейн.

Сказок больше нет, и свет всего лишь свет.
И жизнь всего лишь жизнь, держись браток, держись.
Мы верим в чудеса, они не верят в нас
и как же больно понимать все это каждый раз.

Пинокио рулит рекламным агентством,
и как врать научился хитрый стервец.
Кащей в яслях лучшая няня младенцам,
и сам знать забыл, спрятал где свой конец.

Иванушка стал во главе всех партийных,
и честные речи толкает в народ.
А Беломор дядька держит стихийных
рынков охапку и свой огород.

Сказок больше нет, и свет всего лишь свет.
И жизнь всего лишь жизнь, держись браток, держись.
Ганс мой Христиан, и Сент Экзюпири,
Подскажите нам, как дотянуть до следущей зари.

Нет виноватых

Я вчера, наверно умер – прохожу дома насквозь,
граблю банки пополудни – тела нет и сердце врознь.
По ночам стучусь в квартиры незнакомых мне людей,
в их библиотеках нету нужных книжек.
А в аптеке продавец мне сказал:
«Все брат, пиздец, и лекарства больше нет,
стал таким весь белый свет».
Я поверил продавцу, стал готовиться к концу,
но не знал, что он ко мне так будет близок.
Мир мой сбился с такта, и я забыл вступленье,
нету виноватых, в том, что он не знает где я.
Нету виноватых.

Эти девочки со взглядом необъявленной войны,
эти мальчики с глазами цвета каменной стены,
это солнышко на небе – мастер был наверно пьян, —
я так устал смотреть его картины.
Я сажусь на 1-й К, я еду к черту на рога,
на рогах у черта мир однокомнатных квартир,
где ждет меня все то же: » Здравствуй, милый».
Нету виноватых.

Я смотрю в ее зрачки, я наливаю крепкий чай,
она радуется встрече, я отвечаю да, скучал,
она много говорит, я пытаюсь сделать вид,
что мой вокзал взорвали вместе с поездами.
Но через несколько часов, лежа рядом с ней без слов
я смеюсь сам над собой – вроде мертвый – а живой,
одеваюсь и иду, зная, что не попаду
своей весне в такт мертвыми шагами.
Времена и люди сердце в сердца оперении,
мои злые судьи — что я, кто я, где я.
Мир мой сбился с такта, и я забыл вступленье,
нету виноватых, в том, что он не знает где я.

Музыки больше нет

Музыки больше нет —
Есть только воздух, а в нем есть звуки,
Старый мой пыльный кларнет
Больше не греет руки.
Мир, как немой упрек,
Стал мир беднее, стал тоскливей.
Старый мой добрый рок
Превратился в обстоятельства неодолимой силы.
Я надеваю фрак,
я выхожу на свои подмостки
Зритель мне кажет: «Fuck!»
одетый в россыпь и Swarovski
Музыки больше нет,
да есть только пара чужих денег,
Да не гасимый свет,
оживляющий, моей памяти светлые тени.

Я вижу тот подвал,
где мы рождали наше небо.
Реки, дома, вокзал,
Дверь в долгожданное лето.
Каждый из нас был Бог,
каждый хотел жить вечно,
Чтобы играть свой рок
и под небо подставлять ваши хрупкие плечи.
Музыки больше нет,
афиши расскажут эту правду.
Телека едкий свет
вычертит эту карту.
Мальчиков мертвый взгляд,
гламурных девиц пластмасса,
Никто вроде не виноват,
спешите, живите, будь ласка, наступний, вільна каса.

Рожденный в Украине

Весна, как обычно, начнётся в апреле,
сосед по подъезду продаст BMW.
Всю правду расскажут в прогнозе погоды.
И русскую девочку купит плейбой.
Я брошу курить и совсем повзрослею,
прочту уйму книжек и стану духовным,
меня впишут девочки в табель о рангах,
но я всё же буду один.

С каждой цифрой календарной
догоняет нас Абсурд.
Мертвецы всё помнят, дети знают,
тени плачут, боги врут.
Я сидел, укрывшись пледом,
и смотрел, как доктор мой
мне прописывал к обеду
ломтик неба голубой.

И, заглянув ему за плечо,
я с удивлением прочел:
РЕКОМЕНДОВАННО: небо синее;
DS: РОЖДЁН В УКРАИНЕ

А пан Плющ в детстве был кривым и картавым;
Кравчук круче всех плевался жевачкой;
А Кучму убили году в 75-ом
и вместо него подставное лицо.
(народ Украины всё хочет знать).

Подайте, кто может – сестра – лесбиянка,
все детки – подонки, мерзавцы и панки.
Мент лупит дубинкой бабульку с селёдкой
(как нас в переходах, бывало, не ждут).
Отходит 13-й скорый в Варшаву,
Милан снова лучший – две птички Шевченко
и однофамилец писал тоже круто,
но на хер нам эти стихи.

Люди, руки, стены, лица –
жизнь за миг и смерть каймой.
Агасфер самоубийца,
возвратившийся домой.
Аллах с Буддой спозаранку,
жизни панковский прикид.
Сердца маленькая ранка
«по-укр*аински» болит.

А я слеплю всё по новой, как надо,
отменю не стихом, так прикладом
тех, кто мне мешает, быть с небом синим,
ведь мой диагноз – Рождён в Украине.

А сегодня я всё понял, и проснулся рано-рано,
и прокрался незаметно по Pobeda-avenu
я пролез к тебе в окошко, одурачив всю охрану,
и признался, как безумно я тебя всю жизнь люблю.

И мы смотрели друг другу в глаза,
и я всё же решился сказать,
что благодарен ладони линиям
за свой диагноз – Рождён в Украине.

Алиса

Алиса, кто ж тебя тянул-то
в кротовую нору к придуркам
к пиковой Корололеве-деве
и к наркоману-червяку
Уж лучше ты бы оставалась
тем, кем хоть как-то получалось
быть – кофе бы варила в турке
и все мечтала б убегу.

Понемножку жизнь под ножки подставляется.
Понарошку жить совсем не получается.
Сняться сны и даже там не все, как хочется,
что-то есть здесь пострашнее одиночества…

Алиса, ты же знаешь, детка,
таких не сделали таблеток,
чтобы не постарела мама,
и чтобы рядом кто-то был.
Будильник, лестница, маршрутка,
начальник, ноут, пара шуток.
Возьми в микроволновке пиццу,
твой дом за день совсем остыл

Понемножку жизнь под ножки подставляется.
Понарошку жить совсем не получается.
Сняться сны и даже там не все, как хочется,
что-то есть здесь пострашнее одиночества…

Ты знаешь все сама, Алиса,
жизнь часто ждет нас на карнизе
и только нам решать быть крыльям
или на ноги олову.
И как бы сильно не хотелось,
но детка поборись за смелось
смеяться на противный крик:
Эй, там, рубите же ей голову!..

Понемножку жизнь под ножки подставляется.
Понарошку жить совсем не получается.
Сняться сны и даже там не все, как хочется,
что-то есть здесь пострашнее одиночества…

Стоп машина

Стоп машина, стоп, машина, время пришло ломаться!
Сколько можно, ну сколько можно, раз-два-три,раз,два,три!
Жизнь не знает, знать не знает этаких странных танцев.
Скоро будет банально поздно, скажут просто: — Умри!

Может быть стоило, рождаться не здесь, быть другим и не вставать по ночам?
Может быть нужно было выпить ту смесь, что прописывал сам врачам?
Понедельников в ряд стоги на подстриженной целине,
ноги трутся о сапоги, жизнь так заботится обо мне…

Стоп машина, стоп машина, постельный режим и баста!
Ложка дегтя и капля меда — мир назовем как есть.
Ради Бога, подайте водки, травки да ради Расты!
И по рецепту, твердой рукой лечебную взвесим смесь.

Может быть стоило еще поискать, до посинения, да вроде искал…
И чтож за судьба эту мерзость глотать — по рецепту никто не отпускал…
Доктора докторов — врачи, а герои героев — боги,
жизнь как может так и ворчит, подбирая для нас дороги.

Тяжелые небеса

Когда становится не все равно, как будешь чувствовать завтра с утра,
Когда писать хочется меньше и меньше хочется говорить,
Когда все чаще смотришь в окно и видишь дальше родного двора,
Когда слова набирают значений и пить означает не больше чем «пить».
Когда влезает в пять дней неделя, день в полдень и пара жизней в жизнь,
Когда качнувшийся еле-еле мир из-под ног улетает «брысь».
Когда следишь за минутной стрелкой гораздо чаще, чем за часовой,
Когда в лесу замечаешь белок, гуляя по лесу за руку с женой.

Кружится шарик и набирает вес,
Реки текут быстрее, расцветают и рушатся города.
Земля не всегда тяжелей небес,
Просто ближе к нам иногда.

Когда вместо продуманной смс-ки набираешь номер и говоришь
А потом покупаешь бутылку, приходишь, садишься рядом и вместе молчишь.
Когда просто не можешь позволить себе терять кого-нибудь из друзей,
и когда назвать кого-нибудь другом становиться все тяжелей.
Когда сердце стучит реже, но вроде как правильнее стучит,
Когда из качества многих женщин не клеится количества твоей души.
Когда одной, о которой мечтал, уже построен правильный пьедестал,
а та, о которой и знать не знал, пришла, и ты так снова стал мал.

Когда что-то рожденное в самом сердце заставляет ходить всю ночь по квартире,
И перебирать полка за полкой, дверцу за дверцой и выбирать или-или:
Или ты сможешь расставить точки, развернуть против воды колесо судьбы,
Или все это только цветочки и вслед за сигаретами кончишься ты.

Кружится шарик и набирает вес,
Реки текут быстрее, расцветают и рушатся города.
Земля не всегда тяжелей небес,
Просто ближе к нам иногда.

Любовь

Поиграй со мной Хэл Бой,
расскажи мне сказку Ной;
Время не беда, когда,
Небо жгёт Исида.
Я к тебе плыву, мой друг,
там где не бывал Колумб,
и с собой несу в горсти
то, что может мир спасти.
Любовь выше гор, на которых уже не таят снега.
Любовь легче слез, которыми плачут рожденные люди.
Любовь, которую можно и нужно читать по слогам.
Любовь, которая лечит врачей и судит всех судей.
Проведи меня в свой сад
по Андрюхе сквозь Арбат,
там где огнегривый лев
и синий вол свой делят хлев.
Там, где плачет Танечка,
что дружит с Машей Ванечка,
там, где дурочка Ассоль
верит в то, что мира соль —
Любовь выше гор, на которых уже не таят снега.
Любовь легче слез, которыми плачут рожденные люди.
Любовь, которую можно и нужно читать по слогам.
Любовь, которая лечит врачей и судит всех судей.

Раз, два, три, четыре, пять,
мир пустился танцевать,
реки, горы и мосты,
все стало вдруг таким простым.
Небо голубого для
и даже для начала дня,
и чтобы снег хрустел в мороз –
один ответ, один вопрос.
Любовь выше гор, на которых уже не таят снега.
Любовь легче слез, которыми плачут рожденные люди.
Любовь, которую можно и нужно читать по слогам.
Любовь, которая лечит врачей и судит всех судей.

Молитва

Дай мне, Господи, сил выбрать себе свой Путь.
Я много о чем просил, почти все я смогу вернуть.
Кроме страха за сына, кроме любови к ней…
Я просто Твоя лучина, жги меня по сильней…

Господи, милый Боже, не легкости ноше своей
я прошу, если можно, крепости для ремней.
От Хантымансийска до Крыма — на тысячи дней и ночей —
я просто Твоя лучина, жги меня по сильней.

Господи, дай нам веры в наш суетный быстрый век.
Первым прийти дай первым, уставшим – сомкнутых век;
Сокрытым во мраке личинам дай выйти на свет огней…
Я буду Твоей лучиной, жги меня по сильней.

Господи, на латыни, мантрой, молитвой сном,
Жаждущему в пустыне, бьющемуся в стену лбом —
Открой же нам наши души навстречу Твоей любви…
И если для этого нужно, жги нас Господи, жги.

Когда остановиться мир
и в небе застынет огонь,
через тысячи черных дыр,
сквозь одну настоящую боль.
Из пепла восстанут руины,
из них поднимутся города…
Мы просто твои лучины,
пусть знаем то не всегда…

Big Big Boy

Музыка лезет в щели,
время взрывчатый пластик.
Где-то так тихо пели
и не было на них власти.
Я вышел смотреть на небо
и у меня получислоь,
но эта не та планета –
здесь в барах разводят Chivas

Big-Big Boy совсем большой,
Big-Big Boy идет домой
Много видел Big-Big Boy
Жизнь тоска и смерть отстой

Стал по врехам полный,
сделался даже милый –
взгляд уверенный, ровный,
знает толк в сухих винах.
Девченки кусают губки,
когда он проходит рядом.
Но в этой вот мясорубке
ему ничего не надо

Big-Big Boy совсем большой,
Big-Big Boy идет домой
Много видел Big-Big Boy
Жизнь тоска и смерть отстой

Ну остановите же Землю
в конкретно моем месте.
Я не хочу со всеми,
не нужно мне этой чести.
В моей рубахе две дырки –
для сердца и для записок.
Я вырвал за ухом бирку –
смотрю в зеркала – все чисто.

Big-Big Boy совсем большой,
Big-Big Boy идет домой
Много видел Big-Big Boy
Жизнь тоска и смерть отстой

Музыка лезет в душу,
открой же окно, зануда.
Музыкой он укушен –
хочет отдать кому-то.
Той горсти чудных придурков,
кто платит за то, чтоб слышать.
Пока не загнали в дурку,
давай ка братва по крышам.

Big-Big Boy совсем большой,
Big-Big Boy идет домой
Много видел Big-Big Boy
Жизнь тоска и смерть отстой

Следы, 2009

Где бы я ни был сам

Где бы я ни был сам,
где бы не был мой дом,
лестницей в небеса
я сохраню свой сон.

Ты говорила жизнь
знает все лучше нас,
есть и во мне Улисс,
в доме моем Парнас.

Запах твоих волос —
твой самый верный ник,
ты задала вопрос,
мир, не ответив, сник.

Ты жила от любви
внутренней стороной,
лепесток оторви
и загадай со мной

Правды по больше нам,
силы моим словам,
мира по твоему,
где от любви и ум

Домой

Я здесь никогда не жил,
да и не был здесь никогда –
странно,
что знают здесь все меня,
и помнят, как я любил
выпить.

Найду-ка я кузнеца,
спрошу-ка я кузнеца
(кузнец здесь всё должен знать):
где я?
Но он улыбнулся и
обнял меня за плечо,
дык, глупый,

да если бы я это знал,
я б и сам давным-давно убежал домой.

Ах, она так похожа на мать,
она любит картины Дали…
Стены
её дома увешены
лепестками иных миров…
В профиль

она знала десяток стран,
и её тянет всё время в путь.
Впрочем,
она твёрдо уверенна,
что лучше Киева места нет,
но вот только,

она как никто другой
больше всего хочет попасть домой.

Я проснусь на четвертый день,
ржавым утром захлопну сон:
где я?

Паутина на потолке,
ворох дисков, на полках пыль –
дома.

И включенным оставил свет,
скрип дивана и тапок нет –
дома.
Но скрипучего одному,
даже если такой как я
много.

И домашний свой телефон
я дарю незнакомым мне
«ледям».

И последней четверки «Да!»
и короткий ночной сюжет
знаю.

И приходят ко мне друзья,
с ними тошно, без них нельзя –
лечат.

А потом я пишу стихи,
да всё про то, как полна трухи
эта вечность.

Ну а если б пришел Господь,
мы б с ним выпили грамм по сто
водки.

Ничего бы не попросил,
ни на что б не хватило сил
кроме,

кроме вечного моего,
сердцем выплюнутого:

— Домой!!!

Гости

Были бы гости будет вино
Ходили бы ноги дороги найдуться.
А это кино, это наше кино
С главною ролью нам не розминуться

Моя голова знает, где меня нет
Любовь моя знает, кто ей не нужен
И по заголовкам вчерашних газет.
Я узнаю, что стал, чьим то мужем.

Руки ждут ветра.
Крылья тепла.
Счастье свое право на дело
Жизнь, выживая душу дотла
Плачет о том, что душа не успела.

Были бы гости будет вино
Было бы сердце отыщуться мысли
От люблю до живу
Держит путь знак “равно”
Между черточек прачет
Прячет наш смысл

Моя свобода

Начиная с сомнений, закончить смертью,
отличать от ненужных – пустые слова,
нет, нет, нет, – я живу, как умею на этом свете,
что поделать, она права, всегда права
Моя свобода быть всегда молодым,
моя свобода быть всегда одиноким.

Открывая глаза, я не вижу солнца, —
как теперь тяжело открывать глаза,
но, я на ощупь, вслепую, в своё оконце,
открываю ваши слепые сердца, слепые сердца,
а она права, всегда права, всегда права –
Моя свобода быть всегда молодым,
моя свобода быть всегда одиноким.

Твой последний след затерялся в скалах –
и теперь ни за что не дойти к тебе.
Не деля никого на «неправых» и «правых»,
я всегда ошибаюсь в самом себе, в свой судьбе,
в своей крейзе, а она права, всегда права
Моя свобода быть всегда молодым,
Моя свобода быть всегда одиноким.

Пепел

Время собирать и беречь пепел —
головы одной на покой надежду.
Жизнь не состоит из частей третьих,
жизнь — это то, что есть всегда между.
Между «просто так» и осколком смысла,
между «никогда» и «еще разочек»,
между языком и тем, что кисло,
и конечно между всех в мире строчек.

Время пролетит, как не будет грустно,
не догнать его, а это так просто:
каждый тянется в свое пусто
в меру и в вину своего роста.
Каждый в тайне знает свое имя
и в душе так хочет им называться,
только вместо принца — коровье вымя,
уголок в хрущевке на месте царства.

Полные штаны вот такого счастья
и по улицам сотни вот таких же —
ищущих по миру свои части,
грезящих тихонько своим Парижем.
Время собирать и беречь пепел —
у меня его полные торбы.
Был бы я сейчас и совсем весел,
только сильно пепел меня горбит.

Сердца стук

Щастя власного шляхи.
Поруч з серцем лишень поруч.
Сходинки мої гріхи
Завели високо в гори
І радий я був би на землю упасти
І випити біь свій чудовий та ясний
Розтанути в ньому, неначе у небі,
Потребою бути своєї потреби.
І знати, як доля безсильно лютує
Але не можливо — я чую, я чую, я чую

Як серця стук моє життя
В ритмі виріїв країни.
У долоні, що тремтять
І любов, і біль полинуть.
Потрохи помалу у очі у душу
До кожного з вас зазирнути я мушу
Сказати: “Не мовою всі ми єдині,
А тим, що живемо в великій країні”
Сказати російською, польською, хінді
Про те, що ми іншого з вами всі гідні
ми – гідні .

Гідні неба у душі
Гідні сонця навіть серця
І додому ідучи
Не лише горілки з перцем
Не сала, картоплі, прем’єра – бандюги.
Брудної білизни від Праги до Бугу,
А гідні Вірменської церкви у Львові.
І Лаври й Оранти і схилів Дніпрових
І посмішок наших коханих і близьких
І власних шляхів, напрочуд українських.

Следы

Нам немного не хватает цепкости глаз
и уместной краткости речей.
Поколенье, разменявшее цветы на плексиглас,
позабывшее за формой суть вещей.
И я сижу на теплой кухне,
смотрю в окно, пью самогон.
Я знаю, что в эту минуту
не зазвонивший телефон
мне даст еще одну возможность
сказать, что этот мир ослеп,
мне даст еще одну несложность
кивнуть ему, что нас здесь нет.
Я несу свои следы
в сумке за своей спиной.
Я выдыхаю едкий дым
на вдохе бывший синевой.
А те, кто вжился в образ,
те боятся моих слов.
Растут чужие волосы
из их больных голов,
но в небе здесь по Вторникам
по-прежнему светло.
Я улыбаюсь дворникам
в открытое окно.

Но, наша правда в нашем страхе, и еще чуть-чуть и мы
станем смело на пластмассовой земле.
Сядем гордо в пластилиновые наши корабли
и в стеклянных небесах оставим след.

И я иду к своей подруге,
прихватив с собой портвейн,
я расскажу ей то, что будет,
а в том, что есть мы будем  с ней
любить друг друга и не помнить
своих дорог, своих имен.
И я забуду с первым стоном
не зазвонивший телефон.

Но даже то, что проросло
из кожи моей в этот мир,
мое больное ремесло
все с корнем вырвет парой рифм.
И тем, кто вжился в образ,
всегда боятся моих слов,
и рвать чужие волосы
своих больных голов,
и говорить вслед шепотом:
«Смотрите, это он!
Ему судьба быть вечно около
и имя легион».
Он несет свои следы
в сумке за своей спиной.
Он выдыхает едкий дым
на вдохе бывший синевой.
Я несу свои следы
в сумке за своей спиной.
Я выдыхаю едкий дым
на вдохе бывший синевой.

Сон

А мені наснився сон, я неначе білий птах –
понад своїм рідним містом нараховував невдах –
зазирав я в їхні вікна, в їхні вирази облич…
Зранку бачив стиглий вечір, вдень чита кульгаву ніч…

Переповнені собою, та за прірву від себе
ті, що вимолвили “А” й відхрестилися від “Б”
ті, хто знав, чтого втрачати — не випрямлював спини,
ті, хто ще не вмів любити — не верталися з війни.

І було у цій картинці щось до болі не моє-
Не мою любов ганьбили, забували не мене.
Не свободою своєю мав платити я чийсь борг
і не мною тихо плакав від безсилля Господь Бог.

Я спустився тихо долу, наче той обпав листок,
запихав у сумку крила, влився у людський струмок.
І пішов, зігнувши спину на ту клятую війну,
тихо дякуючи Богу, що забрав мене зі сну.

У ворот

Я бы и не смог написать роман,
Догнать акулу, поймать ветер
Меня б не окликнули
«Эй, капитан!»
Мои или даже чужые дети.
Сызнова все, кроме нужной части
Жизнь чудеса отмеряет веско
Если есть оно это счастье,
Мне все равно, на какой подвеске.
Если есть оно это счастье,
Мне все равно, на какой подвеске
Голос хриплый, да хриплый голос.
Чтоб только не храп в пустой постели.
Каким бы ни был, но был же соло
Каким бы ни быть лишь бы при деле.
Мое не мне не мое в в небе.
А сам смотрю на все и любуюсь
Мой Уимблдон, Дакар, Дерби
и все в тени Украинских улиц

Тянуть жребий, что ни кем не брошен
Знать правду своей тени
Клошаром быть, лопухом, Гаврошем,
Но все, же в счастье тихонько верить.
Ходить с рукой протянув пальцы.
Играть с судьбой протянув руки
Уснуть с мечтой да под одеяльцем.
Послать подальше мирские скуки.
Купить чаю заварить чаю
Звонить другу, рассказать другу
Что так скучаю, давно скучаю.
Что дай друг мне свою руку
Прийти к жизни сказать в морду
Уволит, что ж значит так надо.
Нас у нее ведь и так много.
И всем она точно уж не рада.

Писать письма верлибром только.
Рукою клавиш касаться белых.
Забыть «чуть-чути» и массу «толик»
Шагать крупно, играть смело.
И вот тогда у ворот нелепых
Не спросят, сколько гнезд мной не свито.
Не спросят, сколько стихов не спето.
И сколько воинов не убито.
А просто выйдет пузатый ангел.
Не будет даже трубить он в трубы.
А спросит добрый такой дядя:
«Слышь новенький! Закурить не будет?».

Я бы и не смог написать роман…

Широта любви, 2006

Qui Pro Quo

Шариковая ручка лежит на столе.
Одиночество смотрит на финский листок.
А он не подвластен слабой воле моей,
и всё так же голо глядит в потолок.
А ещё есть такой предмет, как часы –
они ходят «тик-так» — ловят прожитый миг,
а ещё есть такая штука, как жизнь,
она тикает в такт уходящей любви.
А ещё есть кто-то за белой стеной,
этот кто-то не я, ну а значит чужой,
он так громко живёт, он мне спать не даёт,
и всё время, всё время, всё время поёт.
Вера – не вера. Правда — не правда,
логике вышел срок.
Икарово тело торчит из бурьяна
и кровь не впиталась в песок.
А мёртвые губы мне шепчут ,чуть слышно
QUID PRO QUO.
Я не знаю, что он нашёл там, в своих небесах,
но, по-моему и так ясно всем – он не прав.
Здесь всё ясно и так, и в словах и в делах:
по любви нота «ми», на руках нота «фа».
А в квартире забытой, забитой на век,
за дверями лестниц, ведущих наверх,
в лужах тёплого воска, в пере и в тоске,
я пою, я пою, на его языке.
Вера – не вера. Правда — не правда,
Логике вышел срок.
Икарово тело торчит из бурьяна
и кровь не впиталась в песок.
А мёртвые губы мне шепчут ,чуть слышно
QUID PRO QUO.
Шариковая ручка лежит на столе,
Одиночество всохлось в финский листок,
а меня уже нет, я ушёл к тебе –
добывать свой последний, пожизненный срок.
И мне плевать, что передо мной
Летит мой вечный позывной,
я видел, язнаю, что
Вера – не вера. Правда — не правда,
логике вышел срок.
Икарово тело торчит из бурьяна
и кровь не впиталась в песок.
А мёртвые губы мне шепчут ,чуть слышно
QUID PRO QUO.

Широта любви

Сколько будет, в этом небе будет облаков.
Сколько будет, в этом мире будет дураков, —
Я останусь со своею правдой невеличкой,
даже если, вдруг, погас огонь, и промокли спички.

Широта Любви, Долгота надежды –
Сходятся внутри – к сердцу — под одеждой.
Я об этом знаю, я сердцем собираю
ласковую накипь матушки – земли.

А ты сказала, что тебя так давит этот мир, ну, и что же теперь делать?
От вокзалов поезда уходят по своим переплётам веры.
За снегами, за дождями, на краю Вселенной –
где-то есть страна счастливая, где вся жизнь, наверно,

На широте Любви,
на долготе надежды –
сходится внутри –
к сердцу – под одеждой.
Я об этом слышал,
я косточкой от вишни,
сбил тебе в подарок
местную звезду.

Так так

Мои тени закатаны воском, моим гримом замазана жизнь.
Мое солнце уже не плюется, когда я иду по лесенке вниз.
Мой герой хромал на третюю ногу, моя любовь все время пела затакт.
А я, дурак, всегда трезвоню тревогу, когда со мной хоть что-то не так.

Так, так, зеленый забор,
так, так, налево пробор,
так, так водку пить до утра,
так, мать, ты опять не права

А я приду с крокодилом к подруге, я скормлю ему ее пуделька.
И мы всю ночь будем пить буги-вуги с серых трещинок потолка.
А потом, спьяну, влезем на тихую крышу и будем слушать молча звездный пустяк.
И между прочим каждый что-то услышит и мы поймем, что с нами что-то не так.

Так, так, привет, как дела,
так, так, ну как ты могла,
так, так, мама все же права,
так, так, всю жизнь играем в слова.

А Он пришел ко мне в десять с щепоткой и вынул две поллитровки и сок.
И так нарезал огурчики ловко, что я аж вздрогнул — какой странный Бог.
От так сказал: «Ты, Братишка, не сетуй. Ты запомни верней всего знак —
если жизнь не цепляет за сердце, значит что-то с твоей жизнью не так.»

Домой, 2002

Домой

Я здесь никогда не жил,
да и не был здесь никогда –
странно,
что знают здесь все меня,
и помнят, как я любил
выпить.

Найду-ка я кузнеца,
спрошу-ка я кузнеца
(кузнец здесь всё должен знать):
где я?
Но он улыбнулся и
обнял меня за плечо,
дык, глупый,

да если бы я это знал,
я б и сам давным-давно убежал

домой.

Ах, она так похожа на мать,
она любит картины Дали…
Стены
её дома увешены
лепестками иных миров…
В профиль

она знала десяток стран,
и её тянет всё время в путь.
Впрочем,
она твёрдо уверенна,
что лучше Киева места нет,
но вот только,

она как никто другой
больше всего хочет попасть

домой.

***   ***   ***

Я проснусь на четвертый день,
ржавым утром захлопну сон:
где я?

Паутина на потолке,
ворох дисков, на полках пыль –
дома.

И включенным оставил свет,
скрип дивана и тапок нет –
дома.
Но скрипучего одному,
даже если такой как я
много.

И домашний свой телефон
я дарю незнакомым мне
«ледям».

И последней четверки «Да!»
и короткий ночной сюжет
знаю.

И приходят ко мне друзья,
с ними тошно, без них нельзя –
лечат.

А потом я пишу стихи,
да всё про то, как полна трухи
эта вечность.

Ну а если б пришел Господь,
мы б с ним выпили грамм по сто
водки.

Ничего бы не попросил,
ни на что б не хватило сил
кроме,

кроме вечного моего,
сердцем выплюнутого:

— Домой!!!

Гости

Были бы гости будет вино
Ходили бы ноги дороги найдуться.
А это кино, это наше кино
С главною ролью нам не розминуться

Моя голова знает, где меня нет
Любовь моя знает, кто ей не нужен
И по заголовкам вчерашних газет.
Я узнаю, что стал, чьим то мужем.

Руки ждут ветра.
Крылья тепла.
Счастье свое право на дело
Жизнь, выживая душу дотла
Плачет о том, что душа не успела.

Были бы гости будет вино
Было бы сердце отыщуться мысли
От люблю до живу
Держит путь знак “равно”
Между черточек прачет
Прячет наш смысл

Компас

Если спросишь природу о боге,
отзовется внутри тишина:
наши боги – наши дороги,
и у всех нас Дорога одна.
На развалинах древнего Рима
я смеялся, что тоже такой:
все, кого в этой жизни любил я,
вышли в форточку тесной толпой.
Но, отсекая себя от бытийных
переплетов мирской суеты,
я читал отраженьем в витринах –
в каждом жесте моем только ты.
Часто снился мне берег далёкий,
звал меня с моего корабля,
но за меня играли все мои боги,
они знали, что я жду тебя.
И с каждым прожитым днём,
мой город жег фонари,
и с каждым взмахом крыла
мой мир смеялся сильней.
Все вещи знали вокруг,
что я живу за двоих,
чтобы однажды успеть
когда-то встретится с ней.
Я даже знал ее имя,
им солнце билось в окно,
оно палило пустыни,
и жизнь птицам несло.
Оно рождалось с рассветом,
им жили все мои дни,
его нашептывал ветер
в пяти шагах от весны.
И ты тоже искала свой случай,
ты тоже верила Кэрроллу в том,
что нас всех ждет счастливая участь
пробираться сквозь землю в свой дом.
Твой друг прислал тебе sms-кой:
«вся жизнь – поиск, и мой – завершен».
Ты улыбнулась, но тихо на сердце
отозвалось: — А где ж бродит он?..
В черной фетровой шляпе с полями
мой безкрышный и грустный герой,
говорящий иными словами
про больные дороги домой.
Я о тебе узнал всё,
я заплатил колдунам,
я сел в большой самолёт
и прилетел в Амстердам.
И шляпу чёрную взял,
хоть страсть, как не любил фетр.
И крышу к чёрту прогнал,
порвав обратный билет.
Мне колдуны нагадали
во Вторник, в 745
на Амстердамском вокзале
смогу тебя я узнать:
обронишь ты зажигалку,
зеленный пластик мелькнет,
судьба вильнет своей прялкой
и наше счастье соткет.
Я подойду к тебе: — Здравствуй!
О боже, как я устал.
Мой мир как в глупенькой сказке
сто лет одну тебя ждал.
Ты улыбнешься и скажешь: —
Я тоже, тех же сто лет
ждала, пока ты узнаешь,
что нам двоим этот свет.
Что солнце с каждым рассветом
смеется только для нас,
что все на свете ответы
лежат на дне наших глаз,
что все на свете ответы
лежат на дне наших глаз.
И жали руки друг дружке
смешные боги вверху,
жевало счастье ватрушку
на нашем светло ветру.
Жизнь, как лесенка в вечное нечто
и нет знаков на этом пути —
есть только чьи-то ладошки на плечи,
да стук компаса слева в груди.

Нет виноватых

Я вчера, наверно умер – прохожу дома насквозь,
граблю банки пополудни – тела нет и сердце врознь.
По ночам стучусь в квартиры незнакомых мне людей,
в их библиотеках нету нужных книжек.
А в аптеке продавец мне сказал:
«Все брат, пиздец, и лекарства больше нет,
стал таким весь белый свет».
Я поверил продавцу, стал готовиться к концу,
но не знал, что он ко мне так будет близок.
Мир мой сбился с такта, и я забыл вступленье,
нету виноватых, в том, что он не знает где я.
Нету виноватых.

Эти девочки со взглядом необъявленной войны,
эти мальчики с глазами цвета каменной стены,
это солнышко на небе – мастер был наверно пьян, —
я так устал смотреть его картины.
Я сажусь на 1-й К, я еду к черту на рога,
на рогах у черта мир однокомнатных квартир,
где ждет меня все то же: » Здравствуй, милый».
Нету виноватых.

Я смотрю в ее зрачки, я наливаю крепкий чай,
она радуется встрече, я отвечаю да, скучал,
она много говорит, я пытаюсь сделать вид,
что мой вокзал взорвали вместе с поездами.
Но через несколько часов, лежа рядом с ней без слов
я смеюсь сам над собой – вроде мертвый – а живой,
одеваюсь и иду, зная, что не попаду
своей весне в такт мертвыми шагами.
Времена и люди сердце в сердца оперении,
мои злые судьи — что я, кто я, где я.
Мир мой сбился с такта, и я забыл вступленье,
нету виноватых, в том, что он не знает где я.

Широта любви

Сколько будет, в этом небе будет облаков.
Сколько будет, в этом мире будет дураков, —
Я останусь со своею правдой невеличкой,
даже если, вдруг, погас огонь, и промокли спички.

Широта Любви, Долгота надежды –
Сходятся внутри – к сердцу — под одеждой.
Я об этом знаю, я сердцем собираю
ласковую накипь матушки – земли.

А ты сказала, что тебя так давит этот мир, ну, и что же теперь делать?
От вокзалов поезда уходят по своим переплётам веры.
За снегами, за дождями, на краю Вселенной –
где-то есть страна счастливая, где вся жизнь, наверно,

На широте Любви,
на долготе надежды –
сходится внутри –
к сердцу – под одеждой.
Я об этом слышал,
я косточкой от вишни,
сбил тебе в подарок
местную звезду.

Следы

Нам немного не хватает цепкости глаз
и уместной краткости речей.
Поколенье, разменявшее цветы на плексиглас,
позабывшее за формой суть вещей.
И я сижу на теплой кухне,
смотрю в окно, пью самогон.
Я знаю, что в эту минуту
не зазвонивший телефон
мне даст еще одну возможность
сказать, что этот мир ослеп,
мне даст еще одну несложность
кивнуть ему, что нас здесь нет.
Я несу свои следы
в сумке за своей спиной.
Я выдыхаю едкий дым
на вдохе бывший синевой.
А те, кто вжился в образ,
те боятся моих слов.
Растут чужие волосы
из их больных голов,
но в небе здесь по Вторникам
по-прежнему светло.
Я улыбаюсь дворникам
в открытое окно.

Но, наша правда в нашем страхе, и еще чуть-чуть и мы
станем смело на пластмассовой земле.
Сядем гордо в пластилиновые наши корабли
и в стеклянных небесах оставим след.

И я иду к своей подруге,
прихватив с собой портвейн,
я расскажу ей то, что будет,
а в том, что есть мы будем  с ней
любить друг друга и не помнить
своих дорог, своих имен.
И я забуду с первым стоном
не зазвонивший телефон.

Но даже то, что проросло
из кожи моей в этот мир,
мое больное ремесло
все с корнем вырвет парой рифм.
И тем, кто вжился в образ,
всегда боятся моих слов,
и рвать чужие волосы
своих больных голов,
и говорить вслед шепотом:
«Смотрите, это он!
Ему судьба быть вечно около
и имя легион».
Он несет свои следы
в сумке за своей спиной.
Он выдыхает едкий дым
на вдохе бывший синевой.
Я несу свои следы
в сумке за своей спиной.
Я выдыхаю едкий дым
на вдохе бывший синевой.

Sosкальзывание

Это немногим более, чем несвобода…
С этим могут справиться только море и горы,
ну, и, может быть, ощущенье потребности
в том, чтоб жизнь прожить неспроста..
Как какой-то пророк небольшого народа,
или как понедельник, не принявший ссоры –
стань поперек себя, улыбкою к вечности, —
она твоя глубина, она твоя Высота..
Достань припрятанный, да так душевно,
посреди книг, на запыленной полке
глоток того, что нигде не разведали бы
ни хитрый Иванушка, ни лис-Одиссей…
Возьми у взгляда его волшебность,
сними запреты с ее заколок,
всмотрись еще раз, чтобы долго бредили
твои глаза в темноте о ней…
А потом порви в конфетти это фото,
и истончись до прозрачной дымки,
так, чтобы «ктоя» и «гдея» верили
в «не здесь», «не с ними» и «не сейчас»…
и просочись в дали те, в те широты,
где нет боллнок, блядей, блондинок,
где не бывает любовь не первой и…
там вспомни всю красоту ее глаз…
Так ретивый священник просыпается ночью,
что б к кресту прикоснуться дрожащей рукой,
так молчит одинокий, чтоб другие услышали,
так на пульс отзывается Пустота…
Так не сгорает в огне старый подстрочник,
так собираются ангелы под нашими крышами,
так внутри, беззащитно ежится Высота…
Это немногим более, чем несвобода.

Меня забрала высота

Вначале что-то было,
но мы об этом ничего не знали.
А может, знали – но забыли,
а наши мамы, наши папы ничего не рассказали о том, что…

Вначале было слово, за словом стояла,
стояла, головой качала маленькая Любовь.
Мой мир на юго-запад, твой дым на строгий север, —
за ним я бегал с сетью сквозь чью-то явь и новь.
Мне улыбнулось солнце, разбив рукой оконце,
я улетел безбашно, я так просто улетел.
И подо мной мелькали Париж, Москва, едва ли
я знал куда лечу, но я хохотал и пел.
Я пел о том, я пел о том, я пел о том как вдруг
Меня забрала Высота…
Меня забрала Высота.
49 миллионов судей и 6 миллиардов присяжных,
судили меня без затей, без всяких забытых статей.
И я им рассказал, как неважно стараться быть злым и отважным,
когда сверху видно, какого цвета будут глаза у твоих детей.
И меня присудили к жизни, — без ноты, без слова, без кисти,
прикрыли стыдливой тенью с внутренней стороны.
Но я подружился с миром, пусть вкривь, пусть вкось, пусть пунктиром,
но на вопросы , о боже, что с тобой , ответы были уже не нужны, —
Я им молчал о том, молчал о том как вдруг
Меня забрала Высота…
Меня забрала Высота.
И был день, был дом,
длин Днепр плыл в мир,
я стал стар там, где был так мал, —
мой сон – твой сон, мой пир – твой пир
и чтоб признаться что устал,
и чтоб признаться что устал,
Но я признаюсь только в том,
что завтра будет трёх цветов
и верок, надек, любок рать нам будет рисовать:
Полочки с книжками, ящики с дисками,
Штампы с любовью и песни с прописками,
Утро туманное, больноголовое,
С голосом пьяным Гребенщикова,
Запахи леса, вонь солидола,
Слева принцессу с грязным подолом,
Будет всё, будет так, я точно знаю
и снова, я снова, я снова тебя умоляю
О Боже, сделай так, ну, сделай так чтобы
Меня забрала Высота…